Яркое лето закончилось, и мы пошли в 9-й класс, а уже 4-5октября мне с одноклассниками привелось участвовать в массовом восхождении на Столовую гору (3000 м над уровнем моря), большой массив которой возвышается южнее Владикавказа. Как бодро вещали потом газеты, «3,5 тысячи комсомольцев г.Дзауджикау (так в те лихие времена некоторое время именовали Владикавказ) в честь 30-летия комсомола совершили восхождение на Столовую гору (3005 м)». Это мероприятие, и по сию пору не имеющее аналогов в мировой практике по массовости и хаосу, вошло, благодаря народной молве, в историю как «Кровавое воскресенье» (ещё называли «Варфоломеевская ночь») С этого восхождения началось моё серьёзное увлечение горами, хотя, казалось бы, обстоятельства этой «выходки» никак не должны были этому способствовать! Однако все по порядку.

     Инициатива проведения этого беспримерно массового комсомольского «подвига», надо думать, исходила от обкомов комсомола и ВКП (б) Северной Осетии, жаждущих поразить мир и, уж конечно Москву!

     Несмотря на большой дефицит транспортных средств в те послевоенные годы, привлеченной массы грузовых машин оказалось достаточно для бесперебойной доставки молодежи к подножью горы. В штурме участвовала молодежь учебных заведений, предприятий, школ. Автомашины курсировали с театральной площади до санатория «Арм-хи» в одноименном ущелье под южными склонами Столовой горы.

     По какой-то причине я опоздал к отъезду моих одноклассников из школы №5, наш военрук подсалил меня в машину с рабочей молодежью Вагоноремонтного завода. Ехали, стоя в кузове, с ветерком и с песнями. Мне понравилось такое начало, хотя все спутники были незнакомы и постарше меня (мне было 15 лет). 30-километровый подъезд закончился. Вечерело, когда наша машина в числе многих других прибыла на место.

     Толпа участников постепенно «перетекала» через мостик на правы берег речки Арм-хи. Сумерки сгущались, а я так и не увидел в массе людей ни одного знакомого и медленно продвигался вслед впереди идущему, как верблюд в караване. Горб мне заменял небольшой рюкзачок, в котором была телогрейка и какая-то еда. Не было даже фляги, а грядущий день продемонстрировал, как она была нужна!

     С наступлением темноты ощутимо похолодало – октябрь, в горах уже не лето! Одет я был не ахти как – никакого «спецснаряжения» у меня, естественно, не было. Помню, что на мне был белый хлопчатобумажный свитер, надетый на майку, какие-то брюки и «городские» ботинки с плоской подошвой.

     Вот когда я ощутил несоответствие моего «снаряжения» поставленной задаче! Какой нас ждёт ночлег, мы понятия не имели, да и как можно было устроить на ночлег целую дивизию совершенно неподготовленных людей?! (Организаторов этого мероприятия подобные детали мало волновали!) Копошащаяся в полной темноте масса людей как-то рассасывалась по группам на склоне горы в районе заброшенного после выселения ингушей аула Бейни. (Это территория Ингушетии, соседствующей с Северной Осетией).

     Отдельные бывалые «путешественники» из подручного, вернее «подножного» материала запалили для обогрева костры, хотя на южном травянистом склоне горы найти топливо было довольно проблематично. Мало кому из желающих обогреться удалось это сделать – слишком большим спросом пользовались эти «тёплые места». В моём мальчишеском сознании запечатлелась картина: большой костер среди заброшенного аула, окруженный толпой, растаскивающей какие-то ветхие деревянные строения, и в отблесках костра безропотно и испуганно жмущиеся к какой-то стене то ли местные жители, то ли временно живущие здесь пастухи. В их представлении, видимо, настал час второго татаро-монгольского нашествия!..

     Всё это было бы забавно, если бы не нарастающая барабанная дробь, которую отбивали мои зубы. И тут я вспомнил о телогрейке, силой навязанной мне мамой. Вот когда я оценил родительскую мудрость и достоинства этой плебейской одежды!

     А дома я не допускал и мысли, что такой высокодуховный акт, как покорение горной вершины, возможен в таком недостойном одеянии!

     На «ночлег» я остановился рядом с каким-то валуном с подветренной стороны, и хоть ночь была не очень холодной, жарко мне не было, тем более, что даже присесть было не на что. В общем, всю ночь я «клевал носом», стоя, как, наверное, и полагалось послушному караванному животному.

     Как только небо начало сереть на востоке и стали гаснуть мириады звезд над головой, муравейник зашевелился, и медленно, вытягиваясь в цепочку, колонна начала движение по склону вверх. В предрассветной мгле стало заметно, что орда ползёт по серпантинам натоптанной тропы. Ни до этого, ни после я не ощутил ни разу вдохновляющей и руководящей роли не то что партии, а даже каких-то личностей, облечённых властью. Я полностью был во власти стадного инстинкта, а после холодной ночной «дремоты» меня, как и весь «караван», он толкал к активному движению «вперед и вверх, а там…» А там было непросто тепло, там было даже очень жарко, но это было потом… А сейчас каждый действовал по своему разумению – за редким исключением никаких навыков хождения в горах у участников не было.

     Пока было прохладно, двигаться было нетрудно – «шевелили лаптями» вслед впереди идущему, стараясь не отставать. Однако плестись так час за часом было непривычно и нудно. С рассветом стали видны серпантины вьючной тропы, которая прорезала с большой амплитудой громадный южный травянистый склон горы, и меня это обстоятельство стало сильно смущать – а стоит ли телепаться туда-сюда, ведь напрямую, «в лоб», гораздо ближе! Благодаря этой новаторской мысли где-то часа через полтора, выйдя наконец-то с крутого склона на ту же тропу, я обнаружил (с немалым удивлением), что прилично устал и самое странное – оказался где-то в середине колонны, хотя начинал «эксперимент», будучи вблизи головы колонны. Отдышавшись и усвоив  преподанный горой урок, поплёлся по тропе, следуя всем её возмутительным изгибам! А еще, благодаря «сокращению пути», я с отчаянием обнаружил, что «спрямил» путь в обход единственного родника на склоне, а это было так некстати, уже припекало солнышко, и жажда мучила с каждым часом все больше.

     Утешительным для меня стал факт встречи в этом районе с товарищем детства Славой Зарудиным. Встретились, естественно, как родные – оба истосковались от одиночества в этой неисчислимой орде. Дальше «наш коллектив» двинулся бодрее, и постепенно мы стали кое-кого и обходить. Горячее солнце, сухой южный открытый склон без намека на какую-то спасительную тень, безветрие – все это делало свое «чёрное дело». Усталость и жажда валили людей с ног, и наше затуманенное сознание отмечало справа и слева от тропы многочисленные валявшиеся (как мы в шутку говорили со Славой) «трупы» обоих полов. Но всё имеет конец – тропа стала постепенно выполаживаться и через два травянистых бугра с выходами скал привела к последнему взлету на вершинный «стол». Но это – впереди, а сейчас – о счастье!- мы набрели на полусъеденный жаждущим «воинством» внушительных размеров снежник, сохранившийся в распадке в тени скал.

     Мы не могли не вложить посильную лепту в дело «ликвидации» несчастного снежника, не надеясь, естественно, встретить в этой «пустыне Сахаре» какой-нибудь другой источник влаги. Наевшись «от пуза» воды в твердом агрегатном состоянии, мы продолжили переставлять ноги в сторону вожделенной высоты и где-то в районе полудня приплелись на широченное кочковатое наклонное к востоку поле, на котором уже сидело множество полуживых, но довольных собой компаний. Из одной компании нас окликнули, и мы оказались в обществе моих милых сердцу одноклассников. Наконец-таки я их настиг – на вершине! Что-то из принесенных припасов мы в коллективе пожевали и, заметив, что головная «группировка» начинает движение на северную сторону, на спуск, поспешили со Славой откланяться. Наши ребята, охваченные эйфорией победы, остались на вершине, вальяжно предаваясь «отдохновении».

     Нас же как будто что-то подстегивало к спуску, будто каким-то чутьем ощущали, что ожидает эту неуправляемую орду в ближайшем будущем!

     По цепям «наступающих» (вернее – «отступающих») прошел слух, что где-то недалеко, ниже стола вершины, есть вода. И в самом деле – вскоре мы уже «хлестали» воду из источника, питаемого снежником под скалами вершины.

     Однако на севере погода была иная – это мы увидели уже с вершины – наш город и всё, что было ниже нас, скрывало море облаков, в которое мы вскоре и «погрузились», ощутив его сырость и прохладу. Спускались медленно, пока совсем не остановились. Постояв и пробравшись вперед, мы различили в тумане фигуру направляющего, сидящего на остром скальном выступе перед обрывающимися на север стенками. Видимо, он потерял тропу и искал путь спуска.

     В последующем, десятки раз проходя это место, я вспоминал, как, увлекшись спуском напрямую вниз, наш «командарм» не сразу нашел хитрую развязку тропы между скал, которая закладывает здесь витиеватую петлю, дважды разворачиваясь чуть ли не на 180 градусов.

     Ниже, метрах в 40, было самое «психологически сложное» место на спуске – плита, которая влево обрывается стеной. По краю плиты (метра 3-4) идут, осторожно ступая, в каверны известняка. Это препятствие мы прошли как-то незаметно.

     Еще с полчаса спуска в тумане, и мрачная армада туч разразилась ливнем. Нас он накрыл в районе так называемой «куриной грудки» на высоте порядка 2200 м над уровнем моря.

     Никаких защитных средств от дождя у нас, естественно, не было, и лишь спешное «отступление» оставляло нам шансы выйти из зоны ливня. Мы стали быстро промокать, но что было гораздо хуже, крутая тропа становилась грязной и скользкой. Мы бежали, падали, вновь бежали вниз и вновь падали! Зачастую – на глинистую почву! Как и всякие панически отступающее «воинство», со стороны мы являли собой, по-видимому, комично-трагичное зрелище!

     В моей памяти запечатлелась картина, которую я увидел, оглянувшись назад. В разрывах туч по всему маршруту спуска по громадному массиву горы, извиваясь как змея, бесконечная цепочка людей, исчезающая вверху в туманном мраке вершины. Зрелище, невольно запомнившееся на всю жизнь – такого не увидишь ни в одном кино!

     Однако разглядывать уникальные зрелища было некогда, перед нами была уже лесная зона, а дождь все лил и лил. Бегство с горы продолжалось., и мы, посоветовавшись, решили со Славой держаться группы ребят (человек 5), которые уверенно бежали вниз, по-видимому, зная дорогу. Дело в том, что здесь, в лесной зоне, мы уже совершенно не ориентировались (как, впрочем, и большинство комсомольских горо- (вернее – горе-) восходителей, не чувствуя не только руководящей, но главное – направляющей силы ни ВКП (б(, ни комсомола. Здесь каждый «драпал» как и куда ему вздумается.

     Промокшие насквозь, падая и поднимаясь, мы старались не отстать от лидирующей компании, которая в конце концов и вывела нас к подножью Столовой горы в районе селения Длинная долина.

     Когда мы уже свыклись с дождем, как с неизбежным злом, он незаметно для нас прекратился, и мы, как табун резвых жеребцов, разгоряченные, галопом, в ореоле потных испарений, хлюпая водой в ботинках, прискакали к берегу Терека.

     На западном берегу, на Военно-Грузинской дороге, была организована погрузка горовосходителей на грузовые автомашины, которые везли  в город. В этом месте через рукава Терека лежали мостки (брёвна), но мы шли вброд, не утруждая себя подъемом на мостки, так как мокнуть на нас уже давно было нечему!

     В районе с. Балты (в 20 километрах южнее города) мы со Славой расстались – он залез в кузов грузовика, а я, опасаясь, что меня, мокрого насквозь, продует в кузове, пошёл бодрым темпом пешком. Благополучно я прибыл домой в 8 часов вечера.

     Помню, как встретили меня дома родители, как я купался в тазиках (тогда почти все жили в квартирах без удобств), но особенно запомнилось мне моё раздевание. За полдня «вымокания» вещи на мне стали пятнистыми  белый х/б свитер покрылся синими пятнами от вылинявшей синей безрукавки на моем теле – под той самой спасшей меня плебейской телогрейкой, насильно врученной мне мамой!

     Слава прибыл домой, конечно, раньше, но прибытие домой в 8 вечера всеми расценивалось потом как раннее и очень удачное.

     В те лихие времена никто ещё не слыхивал о таком понятии, как гласность, но народная молва доносила до нашего слуха, что многие из восходителей блуждали по мокрым лесам под Столовой горой (а там они довольно дремучие) ещё трое суток! Поговаривали, что кое-кто даже сошел с ума. Не зря ведь я в начале повествования упомянул, как прозвали в народе этот комсомольский подвиг: «Кровавое воскресенье» или «Варфоломеевская ночь».

Послесловие

     Страшно называть такие цифры, 60 лет назад я увлекся горами и первым своим восхождением считаю вышеописанное – на Столовую гору 5 октября 1948 года в числе 3,5 тысяч (!) молодых людей.

     С тех пор я сделал сотни восхождений – и повыше, и потруднее, ходил «в двойке», и командиром отряда, но твердо уразумел, что альпинизм – групповой вид спорта, но никак не стадный и не караванный.

     Эти противоестественные извращения в альпинизме, для меня совершенно очевидно, порождены прививаемым народу сверху чувством стадности, безликой толпы, с удовольствием подхватываемым местными партийными руководителями, использующими ситуацию в своих корыстных целях.

     В альпинизме после массовых «тысячных» восхождений остаются единицы, у основной же массы участников создается искаженное представление об альпинизме и горовосхождениях и даже устойчивый иммунитет против них. Не очень ошибусь, если предположу, что из описанной 3,5-тысячной толпы этого «мероприятия» альпинизмом увлеклись лишь три фанатика: Слава Зарудин, Игорь Сужаев и я. Наверное, мы лучше других усвоили урок «как не надо ходить в горах»! Это восхождение хотя и не отбило у меня охоту ходить в горах, но на всю жизнь привело мне ненависть к стадным мероприятиям в горах, именуемым «альпиниадами» – порождению советской эпохи, ложной подмене истиной массовости в спорте подобными политическими авралами!

 (Р.П.Проскуряков, мастер спорта СССР по альпинизму, заслуженный работник физкультуры и спорта Северной Осетии.)